Независимо от стойкости строений, рожденных мыслью Глазунова, музыка его имеет, безусловно, непреходящее значение, как пышный густолиственный звуковой бор или лес, где мощно возвышаются стройные стволы глазуновских симфоний (восемь), балетов (три: «Раймонда», «Времена года» и «Барышня-служанка»), сюит, концертов, симфонических картин («Стенька Разин», «Лес», «Море», «Кремль» и очаровательно юная и светлая «Весна») и многое множество тонкоствольных деревьев и мелкого кустарника (квартеты, сонаты, фуги, фортепианные пьесы, романсы). Я хочу этим сравнением с лесом напомнить о богатейших залежах звуковых богатств (звукового материала), которые таит в себе глазуновское творчество во всей своей необъятной широте и полноте.
Ценен материал — звук, но не менее ценно то, чему он служит проводником: над созданиями Глазунова разлит тихни, ровный свет не мучительно-болезненного, а непосредственно радостного, благую весть в себе таящего мировоззрения. Высшие достижения Глазунова напоены и насыщены не борьбой завоеванным умиротворением, а искони в душе носимым и ощутимым состоянием мирного познания и восприятием мира. Но это — не равнодушие...
Говоря о Глазунове, почти забывают о том, что в произведениях его есть выражающая себя мысль, есть чувствующая, волнуемая жизненными впечатлениями душа, есть трепетная музыка. Как-то не принято вспоминать обо всем таком — неконкретном, не дающемся в руки. За исполинскими построениями Глазунова, за своеобразной, глубоко самобытной манерой выражения и приемами техники исчез лик человека. Кидающаяся в глаза архнтектурпость — как будто бы основное свойство его музыки — отравила надолго живое восприятие созданных им произведений. Механик-контрапунктист, никогда не ошибающийся в своих расчетах архитектор — вот Глазунов в обычном представлении. Принципы пресловутой объективности творчества учат нас, что не надо верить лирике этого композитора: он-де на все глядит равнодушно и безразлично; живя в мире, он не соучаствует в нем, а спокойно наблюдает, не внося своей личности в свои же чувства. Он ничего не испытует в музыке, а только рассуждает и комбинирует. Сколько людей не любят композиций Глазунова, заразясь подобной бессмыслицей оттого
С только, что проповедники бесстрастной объективности, боясь, как чего-то зазорного, эмоций и переживаний, то есть душенного тепла и жизненности в музыке, хотят сделать из композитора машину, сочиняющую контрапункты. Отвлекая от творчества Глазунова живое чувство, можно даже, не замечая того, довести свои суждения о нем до крайнего предела принципов, только что мною приведенных. Конечно, выводы отчасти утрп-ронапы, но они могут быть только таковы, ибо из-за объективного наблюдателя н расчетливого архитектора нет возможности разглядеть музыканта-композитора, а из умозрительных комбинаций никакими формулами не вынести живой музыки!
