Внутренняя сущность языка и стиля музыки Глазунова, то есть психологическая основа их, конечно, очень трудно поддается выявлению. Мы привыкли смешивать жизнь с нервозностью и, когда мы в сочинении не ощущаем романтических порывов, когда нервность не доминирует над конструктивной ясностью, нам кажется, что мы имеем дело с безжизненной музыкой. Язык музыки Глазунова, то есть материал, из которого он лепит, и его грамматика и синтаксис, то есть методы и приемы лепки, различимы ясно и всем кидаются в глаза. Это преобладание диатониз.ма, четкость, малоупругость и сравнительная иепротяженность тематических образований, сложного состава мелос, в который вошли элементы мелодики Бородина, Римского-Корсакова (очень значительный процент), отчасти Глинки и Балакирева, а с Запала — Шопена, Шумана (в малозаметном виде), Вагнера и — в ощутимом преломлении — Листа. Есть глубокие корни в мелосе русского народного творчества. А над этим сплавом, оформляя, стилизуя и преобразуя все, реет благородная, плавно и покойно парящая лирическая стихия самого Глазунова. Она несильна страстной выразительностью и напряженностью, неимпульсивна, НО красиво-пластична, дышит здоровым, приветливым, радушным чувством восприятия мира и кротким, светлым отношением к нему.
Гармония Глазунова отмечена чувством меры, ясных контуров, мягкой пластичностью. Связь гармонических последованнй основана на постепенных и поступенных переходах, на точно осознанной связи тональностей: хроматизма, основанного на различного рода изысканно-ладовых формулах, музыка Глазунова чуждается. Расширяет она свою гармоническую сферу закономерно и постепенно, вне резких недостаточно обоснованных опытов. В этом отношении Римский-Корсаков был смелее. В области ритмики Глазунов крайне изобретателен: и в хитрых сцеплениях разнородного ритмического состава тем, и в сопоставлениях целых ритмических плоскостей. В этом отношении поразителен финал Шестой симфонии. Сила Глазунова в его своеобразной, самобытной технике контрапункта — в его полифонии, странной, но ярко властной, оказавшей громадное влияние на целый ряд композиторов, бывших в прямом общении или косвенном соприкосновении с глазуповскнм мастерством и манерой музыкального мышления.
Эта выдающаяся способность особенность дарования Глазунова выделилась не сразу и, что особенно важно, вышла, как кажется, из гармонической основы. Пли она, действительно, отправляется от так называемого контрапункта гармонических голосов, или же, будучи прирожденной, она была лишь временно заглушена, вероятно, в силу исключительно гармонического направления, на котором покоилось обучение Глазунова мастерству композиции у Балакирева и Рнмского-Корсакова. Последнее предположение мне кажется более верным, так как можно проследить, как зерно полифонии постепенно высвобождается из аккордовых оков в музыке Глазунова и как, с другой стороны, эти оковы нередко не дают ему развернуться. Один из приемов такой атавистической прикованности к приемам «кучкизма»— тяготение к неподвижным басам, к органным пунктам, на основе которых Глазунов строит хитроумнейшие тематические комбинации. Но в то же время он отлично умеет воздвигать «подвижной фундамент» — и также на тематической основе. Яркий пример этому в финале Восьмой симфонии. Высвобождение чистой полифонии, несомненно, рано или поздно произойдет в музыке Глазунова и подчинит себе гармонию, открыв последней новые возможности. К сожалению, я не знаю последних фуг Глазунова, чтобы судить о положении этой своеобразной борьбы «вертикали и горизонтали» в данный момент его творчества. Пафос и характерность стиля в отношении изобретательности, остроумия изысканий и новизны многих моментов музыки Глазунова базируется на указанном соотношении сил.
