Все-таки его музыкальные концепции, рассматриваемые исключительно с архитектурной стороны, далеко не все равноценны. Схема в них порой самодовлеет, а пространственность планировки утомляет из-за своей расплывчатости. Отдельные моменты и отдельные части сильнее и чаще, чем целое, захватывают воображение своей скульптурностью, мастерской сочной лепкой материала, мягкостью контуров и негой линий.
Понятно, почему Глазунов, одушевляя охватываемый его взором мир, воссоздает его в звуках на основе подобия и повторения однородных частиц через сходство и сравнение, а с другой стороны, через взаимоподражание и взаимоподчинение их. И то и другое свойство — результат спокойно-созерцательной натуры, ищущей в явлениях не борьбы, не раздвоения, не контрастов, а тесной родственной связи с собой, связи неразрывной и постоянной, потому что во всех них отражается организующая мысль их создателя — композитора. Глазунов — мечтатель, медлительный, рассудительный, но природе своей не быстро реагирующий на раздражения извне, но собирающий внутри глубоко впечатления от жизни. Воссоздавая их в музыке, он одушевляет их собою, своей душевностью и отражает в них свои эмоции, свои хотения. Он не ищет в мире звуков острых и резких контрастов, он чтит плавность и не позволяет образам своею воображения растекаться друг от друга — он их соподчиняет в каждый данный момент, а самый процесс звучания длит на больших пространствах, ибо любит, как русский человек, простор и раздолье.
Несмотря на видимый разлив, даже разгул звучаний в безбрежном море музыкальной стихии, на щедрое полнозвучие — чем и обосновывается органная звучность его музыки, Глазунов выступает как творчески уравновешенная, ярко себя выражающая личность. Волевая стихия ею сосредоточена на конкретно-ощутимом процессе комбинирования звучаний. Она не ставит себе разрешения мировых проблем, не знает вглядывапия в «вечные вопросы», потому что всякая раздвоенность чужда Глазунову. «Я и мир», «я против мира» — неслышно в его музыке. Напротив: «я в мире», «я продолжаюсь в мире», а вернее всего и справедливее: «я истекаю в мире, одушевляя его», сливаюсь с миром явлении, но пребывая в нем, не поглощаюсь, а сам преобразую явления в звучащие формы». Отсюда далеко до равнодушия, холодного и безжизненного, до игры it формы. Думается, что если бы Глазунов лишь безвольно и механически бесчувственно воссоздавал безличный процесс перемещения звучаний, то не ощущалась бы так ярко его самостоятельность. Затем вряд ли бы он был симфонистом. Музыка его расщеплялась бы на более пестрые, не родственные друг другу состояния, на описательные моменты, на стилизаторские эффекты. Подобного разлада в музыке Глазунова нет. Она — уравновешенное воплощение жизненных настроении и ощущений, отраженных в звуке, направляемых единой волей. В них осознается мысль композитора, не противополагая себя миру, а сливаясь с ним через звукотворчество.
Конечно, в симфонических концепциях, когда музыка стремится развиваться сама из себя, вскормленная жизнью, но не имитируя ее, — всего полнее и всестороннее выявляет себя душа и мысль художника. Глазунов создал восемь симфоний. Центральная из них, Пятая, поразительна своей праздничностью и воплощением излюбленных глазуновских приемов тождества н соподчинения элементов на основе развивающегося единого настроения: здесь это — радостный охват мира, одушевление мира. Отчасти подобна ей юная — Первая, если бы не странно противоречащее остальному содержанию се Andante, не настолько сильное, однако, чтобы контрастировать всему! Первая часть Шестой симфонии изумительна своим необычным для Глазунова напряженным патетнзмом, убедительной страстностью. Конечно, остальные части восстановляют свет и ясный строй. Вообще, с Шестой симфонии в музыке Глазунова мрачнеет и углубляется тень, НО никогда не превращаясь, однако, из элемента, сопутствующего свету, связанного с ним в единстве, в синтезе, в начало самостоятельное, самовольное, в самоцель. Контуры по-прежнему мягки, а контрасты даны в соподчинении, а не в противопоставлении: теин растут постепенно, по мере того, как заходит солнце. Гениальный пример такого рас-пределения теней мы имеем в Восьмой симфонии.
